Алина ушла. Петрушкин посмотрел ей вслед. Она как-то сказала ему, что одно из значений ее имени – благородная. Петрушкин давно считал, что еще и имя воспитывает человека. С Алиной так и было – она ходила так, как сейчас ходят редкие женщины: без суеты, спокойно и гордо. Удивительное достоинство было в ее жестах. Петрушкин еще раз позавидовал сам себе.

– Папа! Папа! – снова завопили пацаны, кое-как пережидавшие родительские телячьи нежности.

– Сейчас, ребята. Продукты на кухню отнесу и весь ваш… – ответил Петрушкин.

Не то чтобы Петрушкины планировали большую семью – сама жизнь будто подталкивала их к этому. Когда родился Данил, та же Нина послала на радио поздравление, только имя новорожденного указала Аким. Она это, конечно, не сама придумала – Петрушкины обсуждали для первенца несколько имен, пока не остановились на Даниле. Но когда их поздравили с Акимом, решено было, что это – знак, что это Нина не ошиблась, а просто поторопилась.

Аким родился на седьмом году их совместной жизни. «другие в это время разводятся, а мы детей рожаем!» – гордо говорил об этом Петрушкин. Он признавался сам себе, что к рождению Акима был готов больше. С Данилом он был еще пацан – терялся, делал не то и не так. За Акима он взялся с рождения, да так, что первым словом мальчишки было «папа». Аким рос ласковым, таким, что захватывало дух. Вот и сейчас он прижался к отцу головой. Петрушкин наклонился, и Аким поцеловал его.

– Ты – рожица, а я – мордашка! – восторженно проговорил Аким. Петрушкин усмехнулся – это была любимая Акимова дразнилка. – Нет, я – рожица, а ты – мордашка!

С этим словами Аким отлепился от отцовской ноги, сорвался с места и бросился в детскую комнату, крича:

– А я первый! Я первый!

Данил тут же рванул следом.

Петрушкин пошел на кухню.